Литературный сайт членов союза писателей России
Анатолия и Фаины Игнатьевых

 

Сенокос

Памяти отца Александра Сидоровича Родина,

погибшего в боях за Родину на Орловско-Курской дуге

 

      После Троицы выкшане подымались на сенокос. Он разворачивался по правому берегу Ксёгжи – на Валах, на Машках, в Кочках. К сенокосу в Выкше готовились, как к празднику. Приберегали крепкие харчи – пшено, коровье масло, яйца, а рачительные хозяева коптили над челом ломти свинины.

      Мужики в преддверии сенокоса налаживали косы, браковали старые, изношенные до обуха, покупали и отбивали новые, обзаводились точильными брусками. А девки-бабы доставали из бабушкиных, пахнущих нафталином сундуков, светлые летние платья и сарафаны, белые рубахи с короткими рукавами, сгоняли с них моль и прожаривали на жарком июльском солнце.

      Сенокос в деревне – это вроде выставки. Здесь все шестьдесят хозяйств на виду. Мужики и «большие» ребята демонстрируют свою силу и ловкость на косьбе и стогометании, подростки и даже дети стараются работать наравне со взрослыми. Женское население выходит на сенокос, стремясь явить белу свету свою сноровку на ворошении сена, ну и, конечно, себя показать и людей посмотреть; «большие» ребята приглядывают в лугах невест, девки – женихов.

      И вот ранним июльским утром, когда над спокойной, ещё не проснувшейся Ксёгжей виснут призрачные клочья тумана, а в кудрявом ивняке и густо- зелёном ольшанике, радуясь утру, разноголосо звенят птицы и трава ещё серебрится росой, выкшане с косами на плече идут в Кочки. Это самая большая сенокосная «карта». Здесь, на подходе к лугам, в тени берёзовой куртины, мужики садятся в круг и делятся новостями. Идёт первое лето войны, и всех заботят дела на фронте – наши продолжают отступать, сдают города. Но, по общему мнению, это отступление – временное, названное внезапным и вероломным нападением Гитлера, и что наши скоро придут в себя и остановят врага. Остановят и погонят обратно.

      - Да как ещё погонят, до самого Берлина! – сказал пожилой колхозник дядя Алексей Варламов.

      Поговорив о войне, мужики приступили к косьбе. Перво-наперво, решают они, надо избрать первопроходца. Такой уж в Выкушах обычай – сенокос должен открывать самый умелый и уважаемый косец. Выбор падает на Лександра Сидоркина. И хотя ему лестно, что его считают косцом первой руки, он соглашается не сразу.

      - А то может, Ваньта первый ряд пройдёт? – обращается он к мужикам.

      - Нет уж, давай ты, Лександр, - говорит дядя Алексей Варламов.

      - Положи начало, - добавляет Илюха Колотовкин. – У тебя рука лёгкая.

      Он и сам, Лександр, мужик лёгкий. Лёгкий и ловкий. Правда, природа обделила его ростом – он не высок, зато хорошо сложен и кажется как бы выше себя… В детстве это случилось. Сёстры-подростки, Дуня и Наташа, взяли его, двухлетнего Санька, в поле на жнитво, обложили в крестце снопами, а сами ушли дожинать. А когда вспомнили о нём, Санёк уже задыхался, он посинел, он умирал. Напуганные девочки на руках бегом отнесли его в деревню, к заболевшей матери. Санька еле отпарили, еле спасли. Но жестокая простуда отразилась на его здоровье. Он рос медленно, истягу, часто болел и долго оставался худощавым и слабосильным. Но он был честолюбив и не хотел отставать от своих сверстников. Вместе с ними он пахал, косил, ездил в извоз, не чураясь никакой работы, и как-то постепенно вошёл в слой завзятых мужиков. Работая с ними, он возмужал, даже погрубел, набрался жизненного и крестьянского опыта, и если не брал силой, возмещал сообразительностью и «струментом».

      «Струмент» он прямо-таки обожал, он облегчал ему тяжёлую крестьянскую жизнь. Нынешней весной прослышав, что в Выксе, на металлургическом заводе, прокатывают и тонкую сталь, и изготовляют острые, не хуже австрийских, косы, он в раздополье, положив в котомку полковриги хлеба, бутылку кипячёного молока и запасные лапти, прошёл 60 с лишним километров, отыскал в Выксе старого мастера и купил у него отличную косу. А выбирал он её по звону, что особенно понравилось мастеру, и тот даже угостил гостя. «В хорошие руки коса идёт, - сказал мастер. – Молодец!.. А то мой племяш её в оркестр приглядывал».

      И вот сейчас Лександра просят положить начало сенокосу. И он, поломавшись для приличия, подчиняется матёрым мужикам. В самом деле, кому, как не ему, Сидоркину, открывать сенокос в родной Выкше. Все Сидоркины – отец Сидор Петрович и его сыновья Лександр и Иван – косцы отменные, природные.  У них повелось исстари – зарабатывать себе хлеб косьбой. Отсеявшись и посадив картошку на своей усадьбе, зачехлив косы в одеревеневшие лубки, забрав с собой окосива и точильные бруски, отправлялись они на заработки в тёплые края, где трава уже «подошла» и где их охотно брали на работу, потому что они косили хорошо, выкашивали луга до последней былки.

      Это, наверное, о них, Сидоркиных, и их дедах написал рассказ «Косцы» большой русский писатель Иван Бунин. «Они были дальние, «рязанские», - писал Бунин. – Небольшой артелью проходили они по нашим орловским местам, помогая, нашим сенокосам… Они были беззаботны, дружны, как бывают люди в долгом и дальнем пути…».

      В редкие минуты отдыха они пели.

      «И это было как будто бы не пение, - продолжал Иван Бунин в своём рассказе, - а только вздохи, подъём молодой, здоровой, певучей груди. Пели с той непосредственностью, с той несравненной лёгкостью и естественностью, которая была свойственна только русскому мужику».

      - Ну что ж, - оторвавшись от воспоминаний, говорит Лександр. – С Богом, ребята!.. – и осеняют себя крестом.

      Он поднимает свою блестящую, с переливами на лезвии и острую, как бритва, косу и идёт в голову луга, к дороге. По пути он «подбивает» к муравьиной куче взявшуюся тут пижму, выбирает в траве сухую берёзовую хворостинку и, дождавшись товарищей, приступает к делу. Бывалый книгочей, он вспоминает при этом запавшие со школьных лет стихи Алексея Кольцова: «Размахнись, рука, раззудись плечо, ты дохни в лицо, ветер, с полудня». Он вообще любил поэтов, особенно тех, кто писал о крестьянском труде.

      Так, он долго хранил рукописный листок, подаренный ему богатым выкшанским мужиком, со стихами Сергея Есенина: «К чёрту я снимаю свой костюм английский. Что же, дайте косу, я вам покажу, я ли вам не свойский, я ли вам не близкий, памяти деревни я ль не дорожу». И вспомнив стихи, Лександр взмахивает косой и стелет перед собой полукружье скошенной травы, затем стелет другое полукружье, третье, четвёртое… И пошёл, и пошёл. Он  идёт легко, приседая и подбоченившись, и кажется, вот-вот положит косу и пустится танчеварь.

#     А танцевал он лихо. Бывало, на семейной гулянке или на колхозном обеде едва брат Иван заиграет на гармони подмывающий краковяк или грациозную подэспань, как Лександр сразу же снимался с места, подхватывал высокую – выше его -  супругу Лизавету и, притоптывая и прищёлкивая каблуками поношенных сапог, прихлопывая при этом по голенищам, хмелем вился вокруг дородной Лизаветы и выделывал такие колена, что скоро в кругу оставались он и Лизавета, остальные только смотрели…

      Сегодня Лександр легко и, кажется, пританцовывая, ведёт за собой ломаную череду косцов. За ним споро шагает Ваньта Черенков, рослый, крупный, задержавшийся в женихах парень. Коса у него большая, пятичетвертная, и не очень острая, но Ваньта силён, за ним ложится широкая, низко стриженная, словно выбритая, полоса. Следом старается, часто дышит дядя Алексей Варламов. Четвёртым шагает в валяных галошах Илюха Колотовкин. Ему «режет пятки» худой, долговязый Максим Петров. А в начале Кочек бьются, стараясь не отстать один от другого, подростки и среди них Колян, старший сын Лександра. Сам же Лександр Сидоркин уже заканчивает свой, первый ряд. Пёстрая, сарпинковая рубаха взмокла на спине, полотняный картуз тоже пропотел. «А как там товарищи?» – думает он и оглядывается назад. Все они, один по одному, ломаной чередой стелются по лугу, докашивая свой ряд.

      Поздно утром, когда солнце стоит уже вполдуба, в луга приходит бригадирша Лизавета и говорит, что начин хороший, в первый же день окошено четыре гектара.

      -Молодцы, мужики! – хвалит она, останавливая взгляд крупных, тёмнокарих, как вишня, глаз на Лександре Сидоркине.

      Косят день, два, три… Затем Кочки расцветают пёстрыми сарафанами и цветными косынками. Это высыпали в луга девки-бабы.

      Они растрясают грабельниками скошенную на днях траву. Она, слежавшаяся в рядах и прогретая жарким июльским солнцем, тонко и нежно пахнет молодым сеном, слабыми духами. Запах сена разносится по всей округе. Он проникает даже в сельповский магазин и на танцплощадку, где по вечерам, не смотря на усталость, пляшет молодёжь.

      На пятый день, когда косцы уже собирались идти завтракать, в лугах появился Аким-сельсовет. Худощавый и как всегда небритый, в своей излюбленной косоворотке, в сандалиях на босу ногу. Это означало, что Аким сейчас спешил и явился с каким-то важным сообщением. И верно. Он отыскал глазами Лександра и ещё ничего не сказал ему, а тот понял, что председатель пришёл по его душу:

      -Что, собираться? – догадался мудрый Лександр.

      -Собираться, Санька, - подтвердил и участливо добавил:

      -Только что звонили из военкомата, приказали обеспечить твою явку. К одиннадцати часам, вроде того что…

      Они были одногодками. Вместе гуляли в ребятах, ухаживали за девками, пели частушки под гармонь, иногда неприличные, озорные. Но в гражданскую мастеровитый Лександр был призван в Красную Армию, воевал, был сапёром, а Аким по причине плоскостопия остался дома и как-то стал прибиваться к сельской власти: был членом лавочной комиссии, в комиссии по обмеру усадеб, по обложению сельхозналогом… Лександр же находил удовольствие в рядовой крестьянской работе и всё делал хорошо. Он слыл грамотным, выписывал районную газету, иногда покупал книги в разъездной лавке. В Выкше все подбирали ему подходящую должность. Предлагали стать бригадиром, заведующим фермой, но он отказывался, предпочитая рядовую крестьянскую работу. Единственное, что охотно принял он – краткосрочные курсы ветеринарных фельдшеров. Но курсы не состоялись из-за болезни районного ветврача, и Лександр с сожалением вернулся домой. Тогдашний председатель колхоза, только что отслуживший в погранвойсках парень по фамилии Дедушкин, в душе был рад возвращению Лександра, потому что наступал сенокос, а Лександр был незаменимым стогоправом, смётанные им стога издали были похожи на древнеславянских воинов и стояли в лугах подолгу. И вот теперь Лександр уходит защищать Родину.

      -А ещё кого зовут? – поинтересовался он.

       -Больше пока никого, вроде того что… - ответил Аким.

      -Значит, я там очень нужен, - сказал Лександр и с гордостью посмотрел на Акима. – Что ж пойду собираться.

      Аким по пути в луга заходил к Сидоркиным, и Лизавета уже знала о мобилизации мужа и встретила Лександра с причитаниями.

      -Не реви! – прикрикнул на жену Лександр: он не выносил женских слёз. – Лучше собирай сумку.

      Между тем в доме Сидоркиных под самодельной кроватью уже две недели стоял холщёвый мешочек с сухарями; мудрый, предусмотрительный Лександр, знал, что он ему понадобится.

      Лизавета стала готовить мужа в дальнюю дорогу. Положила в мешочек  с сухарями ломоть копчёной свинины, предназначавшийся на сенокос, шерстяные, заштопанные носки, клубочек суровых ниток с иголкой, деревянную ложку, алюминиевую кружку, новую сатиновую рубаху и почему-то втиснула в сухари большой кисет самосада некурящему Лександру. «Кого-нибудь угостит», - подумала она при этом.

      Лександр тем временем поспешил к родне сказать, что его призывают в армию. В первую очередь забежал к родителям. И когда сказал, что его призывают в армию, отец Сидор Петрович, стал как бы меньше ростом, а мать, Анастасия Авдеевна, перепугалась и ничего не могла сказать. Отец, однако, скоро пришёл в себя и дал сыну 20 рублей.

      - На дорогу, - сказал отец.

      Потом Лександр побежал к сёстрам. Их было две в Выкше, живших своими семьями – Дуня и Наташа. Сбегал и в соседнюю деревню Варваровку, где с некоторых пор проживал отделившийся от родителей брат Иван… И всё бегом, всё бегом – так было много родни и друзей, и со всеми хотелось проститься.

      А когда вернулся домой, застал обоих председателей – Акима Герасимовича и Василия Кузьмича. Прихромал с костылём и отец, Сидор Петрович. Тут же был и Колян, вернувшийся из Касимова – он возил сено на сенопункт. Председатели жалели, что из деревни уходит хороший, прямо-таки бесценный работник, желали успешной службы и говорили, что ждут его с победой. Они принесли с собой вина, и все выпили, выпил и Колян, хотя отец отгораживал его от спиртного.

      Проводив гостей, Лександр остался с семьёй. Выпивши, он был нежен с детьми, с женой. Потрепал по русым, завивающимися, вихрам дочку Машу, понянчил на ногах трёхлетнюю весёлую, похожую на него, кроху Таню, погладил по круглой, стриженной «порогами» голове любимого сына Ваньку, которого почему-то в семье с малых лет звали Иваном. Не обошёл и Коляна, обнял за высокие, мосластые плечи, сказал:

      - Сын, оставайся тут за меня… Береги мать, детей…

       Отозвал Коляна в сени и посоветовал:

      - А за девками особо не ударяй. А то вскружат голову. – И вспомнив, что сын дружит с женщиной старше и мудрее его, добавил: - И вообще, ломай берёзу по плечу… Эх парень дорогой!..

      И смахнул ладонью внезапно выкатившиеся слёзы. А рано утром, на рассвете, сбегал на Ксёгжу. У выкшан было заведено перед дальней, трудной дорогой прощаться с речкой. Лександр разделся донага, и, забыв прикрыться ладонью, нырнул в мягкую, хранящую тепло, воду. А это возможно видела оказавшаяся в лугах Татьяна. Бригадирша шла по берегу речки с саженью на плече.

      В тот же день, когда солнце уже поднялось, и роса на траве в лугах высохла, Лександр уезжал в армию, на фронт. Его провожали жена Лизавета и сын Колян. По деревне они ехали в телеге, а Лександр шёл позади – подходил к сельчанам: кому жал руку, кого обнимал, кому кланялся; ребятишкам, стоящим на дороге, дарил сухарь или яйцо.

      Прощался надолго, как оказалось, навсегда.

      «Многоуважаемая и дорогая супруга Елизавета Фёдоровна, - писал Лександр в своём последнем письме, - а также дорогие мои детки – Колян, Маша, Ваня и Таня, а также мои дорогие родители – батюшка Сидор Петрович и матушка Анастасия Авдеевна, шлю я вам свой фронтовой, горячий привет и желаю доброго здоровья и долгих лет жизни.

      А ещё сообщаю, что я жив и здоров и прошу простить меня за то, что редко и мало писал… За два года войны пришлось много испытать и повидать. Но об этом расскажу после Победы. Сейчас скажу только, что я и горел, и тонул, и замерзал, но слава Богу, остался жив. И ещё скажу, что первое время был сапёром и немало построил землянок и возвёл мостов. В последнее же время начальство перевело меня в строевую часть, и я сейчас – младший командир, старшина.

      А ещё хочу уведомить, что нахожусь на территории, на которой до войны косил сено, вместе с отцом, Сидором Петровичем, и братом Иваном. Местность эта -  безлесная, не такая как у нас, но это всё равно своя, родная земля, которую я должен защищать от врага. По известной причине не могу назвать эту местность, но скажу, что на этой земле когда-то обитали большие гордые птицы, проще говоря – орлы.

      На этом своё письмо кончаю. Обнимаю всех и желаю доброго здоровья и долголетия. До встречи после Победы. Ваш муж, отец и сын Александр Сидоркин, старшина. 22 июля 1943 г.».                                

Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.

Комментарии:

Оставить комментарий
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.